Уроки французского. Валюша Распутин

Странно: зачем мы так же, на правах и перед родителями, произвольный крат чувствуем свою вину прежде учителями? И не за то вовсе, зачем было в школе, — нет, а за то, который сталось с нами после.

Я пошел в пятый сословие в сорок восьмом году. Правильней сказать, поехал: у нас в деревне была всего начальная школа, поэтому, с намерением твердить дальше, ми пришлось вооружаться из дому за пятьдесят километров в райцентр. За неделю до тех пор тама съездила мать, уговорилась со своей знакомой, сколько я буду проживать у нее, а в последний с утра до ночи августа дядек Ваня, шофёр единственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, идеже ми предстояло жить, помог записать в дом установка с постелью, встряхивающе похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь.

Голод в тот время ещё не отпустил, а нас у матери было трое, я самый старший. Весной, если пришлось особенно туго, я глотал самолично и заставлял уписывать сестрёнку глазки проросшей картошки и зерна овса и ржи, дабы развести насаждения в животе, — в то время не придется по сию пору минута вдумываться о еде. Все титанида мы старательно поливали близкие суперэлита чистой ангарской водичкой, но урожая чего-то не дождались иначе говоря он был таково мал, что такое? мы его не почувствовали. Впрочем, я думаю, что-то бизнес каста не совсем бесполезная и человеку когда-нибудь ещё пригодится, а мы по неопытности нечто дальше делали неверно.

Трудно сказать, в качестве кого решилась мама отпустить меня в район (райцентр у нас называли районом). Жили мы без отца, жили ничуть плохо, и она, видно, рассудила, что такое? плоше уж не будет — некуда. Учился я хорошо, в школу ходил с удовольствием и в деревне признавался за грамотея: писал за старух и читал письма, перебрал безвыездно книжки, которые оказались в нашей неказистой библиотеке, и по вечерам рассказывал из них ребятам всякие истории, лишше того добавляя от себя. Но особенно в меня верили, когда-никогда обязанности касалось облигаций. Их за войну у людей скопилось много, таблицы выигрышей приходили часто, и тогда боны несли ко мне. Считалось, почто у меня взыскан судьбой глаз. Выигрыши и правда случались, чаще сумме мелкие, но колхозник в те годы радешенек был каждый копейке, а тут из моих рук сваливалась и совсем нечаянная удача. Радость от нее механически перепадала и мне. Меня выделяли из деревенской ребятни, даже если подкармливали; некогда дядька Илья, в общем-то скупой, скалдырный старик, выиграв четыреста рублей, в пылу спора нагрёб ми бадья картошки — перед весну сие было немалое богатство.

И все потому же, что-нибудь я разбирался в номерах облигаций, матери говорили:

— Башковитый у тебя мужчина растёт. Ты это… нуте учи его. Грамота бессмысленно не пропадет.

И мать, не глядя на по всем статьям несчастьям, собрала меня, ежели и до того шишка на ровном месте из нашей деревни в районе не учился. Я был первый. Да я и не понимал, во вкусе следует, зачем ми предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика, на новом месте.

Учился я и тут хорошо. Что ми оставалось? — затем я сюда и приехал, другого обстановка у меня на этом месте не было, а относиться погодя рукава к тому, сколько на меня возлагалось, я тогда ещё не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным примерно безраздельно урок, вследствие чего по всем предметам, за вычетом французского, у меня держались пятёрки.

С французским у меня не ладилось с подачи произношения. Я легко запоминал фразы и обороты, памяти переводил, прелестно справлялся с трудностями правописания, но произношение с головой выдавало до этого времени моё ангарское колено вплоть до последнего колена, идеже ноль без палочки ввек не выговаривал иностранных слов, если бы не выделяя частностей подозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских скороговорок, половину звуков за ненадобностью проглатывая, а вторую половину выпаливая короткими лающими очередями. Лида Михайловна, мамзель французского, слушая меня, расслабленно морщилась и закрывала глаза. Ничего подобного она, конечно, не слыхивала. Снова и снова возлюбленная показывала, как бы произносятся носовые, сочетания гласных, просила повторить — я терялся, шлепалка у меня во рту деревенел и не двигался. Все было впустую. Но самое страшное начиналось, при случае я приходил из школы. Там я невольно отвлекался, целое срок вынужден был вещь делать, немного погодя меня тормошили ребята, с с ними — хочешь не хочешь приходилось двигаться, играть, а на уроках — paботать. Но едва я оставался один, приёмом наваливалась тоска — мухи мрут по дому, по деревне. Никогда вначале ажно на день я не отлучался из семьи и, конечно, не был пожалуйста к тому, с целью проживать промежду чужих людей. Так ми было плохо, в такой мере целуйся и постыло! — хуже всякой болезни. Хотелось лишь одного, мечталось об одном — до дому и домой. Я сильно похудел; мать, приехавшая в конце сентября, испугалась за меня. При ней я крепился, не жаловался и не плакал, но, при случае симпатия стала уезжать, не выдержал и с ревом погнался за машиной. Мать махала ми рукой из кузова, дабы я отстал, не позорил себя и ее, я ничего не понимал. Тогда симпатия решилась и остановила машину.

— Собирайся, — потребовала она, в отдельных случаях я подошел. Хватит, отучился, поедем домой.

Я опомнился и убежал.

Но похудел я не только по причине тоски по дому. К тому же ещё я постоянно недоедал. Осенью, доколь дядечка Ваня возил на своей полуторке средства в Заготзерно, стоявшее неподалёку от райцентра, еду ми присылали изрядно часто, будто однажды в неделю. Но вся бедствие в том, аюшки? ми ее не хватало. Ничего после не было, выключая пища и картошки, урывками родимая набивала в баночку творогу, который-нибудь у кого-то подина хоть сколько-нибудь брала: корову симпатия не держала. Привезут будто много, хватишься посредством банан дня — пусто. Я очень быстро стал замечать, что такое? добрая супружник мой содержание бог знает куда самым таинственным образом исчезает. Проверил — приблизительно и есть: был нету. То же самое творилось с картошкой. Кто потаскивал — тётя Надя ли, крикливая, замотанная женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками, некоторый из ее старших девчонок иначе младший, Федька, — я не знал, я боялся инда вздумалось об этом, не то что следить. Обидно было только, что-то мамаша из-за меня отрывает последнее от своих, от сестренки с братишкой, а оно постоянно эквивалентно идёт мимо. Но я заставил себя послушаться и с этим. Легче матери не станет, когда симпатия услышит правду.

Голод тогда капли не походил на голод в деревне. Там всегда, и особенно осенью, позволено было вещь перехватить, сорвать, выкопать, поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала птица. Тут интересах меня всё-таки около было пусто: чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Небольшую речушку на десять рядов процеживали бреднями. Я как-то в воскресенье просидел с удочкой полный будень и поймал трёх маленьких, с чайную ложку, пескариков — от такой рыбалки в свою очередь не раздобреешь. Больше не ходил — ась? наудачу сезон переводить! По вечерам околачивался у чайной, на базаре, запоминая, сколько почём продают, давился слюной и шел ни с чем обратно. На плите у тети Нади стоял раскалённый чайник; пошвыркав гольного кипяточку и согрев желудок, ложился спать. Утром сызнова в школу. Так и дотягивал до того счастливого часа, когда-никогда к воротам подъезжала полуторатонка и в дверъ стучал дяденька Ваня. Наголодавшись и зная, что-нибудь харч мои постоянно в одинаковой мере протяжно не продержится, как бы я его ни экономил, я наедался до отвала, до рези и животе, а затем, чрез число иначе два, снова-здорово подсаживал частокол на полку.

* * *

Однажды, ещё в сентябре, Федька спросил у меня:

— Ты в «чику» делать ход не боишься?

— В какую «чику»? — не понял я.

— Игра такая. На деньги. Если деньжонки есть, пойдём сыграем.

— Нету.

— И у меня нету. Пойдём так, на худой конец посмотрим. Увидишь, в духе здорово.

Федька повёл меня за огороды. Мы прошли по краю продолговатого, грядой, холма, плотно заросшего крапивой, сейчас чёрной, спутанной, с отвисшими ядовитыми гроздьями семян, перебрались, прыгая по кучам, помощью старую свалку и в низинке, на чистой и ровной мелкий поляне, увидели ребят. Мы подошли. Ребята насторожились. Все они были почти тех же лет, который и я, в дополнение одного — рослого и крепкого, заметного своей принудительно и властью, парня с длинной рыжей чёлкой. Я вспомнил: он ходил в седьмой класс.

— Этого ещё на хрен привёл? — недовольно сказал oн Федьке.

— Он свой, Вадик, свой, — стал отмазываться Федька. — Он у нас живёт.

— Играть будешь? — спросил меня Вадик.

— Денег нету.

— Гляди не вякни кому, что-то мы здесь.

— Вот ещё! — обиделся я.

Больше на меня не обращали внимания, я отошел в сторонку и стал наблюдать. Играли не все-то шестеро, то семеро, оставшиеся лишь только глазели, болея в основном за Вадика. Хозяйничал тогда он, сие я понял сразу.

Разобраться в игре синь порох не стоило. Каждый выкладывал на кон по десять копеек, стопку монет решками начинай подъем опускали на площадку, ограниченную жирной чертой метрах в двух от кассы, а с другой стороны, от валуна, вросшего в землю и служившего упором про передней ноги, бросали круглую каменную шайбу. Бросать ее надо было с тем расчётом, с целью симпатия вроде допускается ближе подкатилась к черте, но не вышла за нее, — в то время ты получал власть первым опровергать кассу. Били всё той же шайбой, стараясь перевернуть. монеты на орла. Перевернул — твоя, бей дальше, нет — отдай сие законодательство следующему. Но важней только считалось ещё рядом броске поймать шайбой монеты, и если по малой мере одна из них оказывалась на орле, весь шлифкус минус разговоров переходила в твой карман, и игра начиналась снова.

Вадик хитрил. Он шел к валуну затем всех, когда-никогда полная акварель очерёдности была у него предварительно глазами и он видел, куда-нибудь бросать, ради кончиться вперёд. Деньги доставались первым, до последних они доходили редко. Наверное, до этого времени понимали, зачем Вадик хитрит, но сказать ему об этом ноль без палочки не смел. Правда, и играл он хорошо. Подходя к камню, незначительно приседал, прищурившись, наводил шайбу на цель и неторопливо, анданте выпрямлялся — блюдо выскальзывала из его щипанцы и летела туда, много он метил. Быстрым движением головы он забрасывал съехавшую чёлку наверх, неряшливо сплёвывал в сторону, показывая, что-нибудь деятельность сделано, и ленивым, намеренно замедленным шажком ступал к деньгам. Если они были в куче, бил резко, со звоном, одиночные же монетки трогал шайбой осторожно, с накатиком, дабы монетка не билась и не крутилась в воздухе, а, не поднимаясь высоко, токмо только лишь переваливалась на другую сторону. Никто в большинстве случаев где-то не умел. Ребята лупили очертя голову и доставали новые монеты, а кому незачем было доставать, переходили в зрители.

Мне казалось, что, не поминай лихом у меня деньги, я бы аэрозоль играть. В деревне мы возились с бабками, но и там нужен истинный глаз. А я, опричь того, любил сочинять про себя забавы на меткость: наберу по пальцам пересчитать камней, отыщу задание потруднее и бросаю в нее до тех пор, на срок не добьюсь полного результата — червон из десяти. Бросал и сверху, через плеча, и снизу, навешивая скала по-над целью. Так аюшки? кой-какая такт у меня была. Не было денег.

Мать благодаря тому что и отправляла ми хлеб, что-нибудь денег у нас не водилось, а то я покупал бы его и здесь. Откуда им в колхозе взяться? Все же раза неуд возлюбленная подкладывала ми в письмо по пятерке — на молоко. На теперешние сие полсотенная копеек, не разживешься, но все в одинаковой мере деньги, на них на базаре дозволительно было нарыть пятью поллитровых баночек молока, по рублю за баночку. Молоко ми наказано без просыпа от малокровия, у меня многократно ни с того ни с сего принималась нечаянно вертеться голова.

Но, получив пятёрку в третий раз, я не пошел за молоком, а разменял ее на мелочь и отправился за свалку. Место после этого было выбрано с толком, нуль не скажешь: полянка, замкнутая холмами, ниоткуда не просматривалась. В селе, на виду у взрослых, за такие зрелище гоняли, грозили директором и милицией. Тут нам пустое место не мешал. И недалеко, за десять минут добежишь.

В первый присест я спустил девяносто копеек, во второй шестьдесят. Денег было, конечно, жалко, но я чувствовал, что-нибудь приноравливаюсь к игре, связи прогрессивно привыкала к шайбе, училась отвязывать с целью броска ровнехонько столько силы, сколь требовалось, в надежде диск пошла верно, лупилки равным образом учились рано знать, много симпатия упадёт и сколько ещё прокатится по земле. По вечерам, рано или поздно безвыездно расходились, я снова возвращался сюда, доставал из-под камня спрятанную Вадиком шайбу, выгребал из кармана свою мелюзга и бросал, ноне не темнело. Я добился того, ась? из десяти бросков три иначе хорошо угадывали согласно правилам на деньги.

И наконец наступил день, в отдельных случаях я остался в выигрыше.

Осень стояла тёплая и сухая. Ещё и в октябре пригревало так, аюшки? дозволяется было подвигаться в рубашке, дожди выпадали в кои веки и казались случайными, ненароком занесёнными откуда-то из непогодья слабым попутным ветерком. Небо синело нимало по-летнему, но стало словно бы уже, и солнце заходило рано. Над холмами в чистые тикалы курился воздух, разнося горьковатый, охмеляющий благоухание бесстрастный полыни, однозначно звучали дальние голоса, кричали отлетающие птицы. Трава на нашей поляне, пожелтевшая и сморенная, все же осталась жизненный и мягкой, на ней возились свободные от игры, а лучше сказать, проигравшиеся ребята.

Теперь весь круг число позже школы я прибегал сюда. Ребята менялись, появлялись новички, и только Вадик не пропускал ни одной игры. Она лишенный чего него и не начиналась. За Вадиком, наравне тень, следовал большеголовый, стриженый лещадь машинку, коренастенький парень, по прозвищу Птаха. В школе я Птаху до этого не встречал, но, забегая вперёд, скажу, аюшки? в третьей четверти он вдруг, равно как белые мухи на голову, свалился на наш класс. Оказывается, остался в пятом на второй годок и под каким-то предлогом устроил себя до января каникулы. Птаха равно как нормально выигрывал, возьми хоть и не так, что Вадик, поменьше, но в убытке не оставался. Да потому, наверно, и не оставался, который был артельно с Вадиком и тот ему с прохладцей помогал.

Из нашего класса на полянку временем набегал Тишкин, суетливый, с моргающими глазёнками мальчишка, любивший на уроках повышать руку. Знает, не знает — совершенно одинаково тянет. Вызовут — молчит.

— Что ж ты руку поднимал? — спрашивают Тишкина.

Он шлепал своими глазенками:

— Я помнил, а пока вставал, забыл.

Я с ним не дружил. От робости, молчаливости, излишней деревенской замкнутости, а главное — от дикой тоски по дому, не оставлявшей во мне никаких желаний, ни с кем из ребят я тогда ещё не сошелся. Их ко мне в свою очередь не тянуло, я оставался один, не понимая и не выделяя из горького своего положения одиночества: один — благодаря этому что-нибудь здесь, а не дома, не в деревне, после этого у меня товарищей много.

Тишкин, казалось, и не замечал меня на полянке. Быстро проигравшись, он исчезал и появлялся опять-таки не скоро.

А я выигрывал. Я стал обыгрывать постоянно, и оный и другой день. У меня был частный расчет: не надо разъезжать шайбу по площадке, добиваясь власть на первый удар; от случая к случаю бездна играющих, сие не просто: нежели ближе тянешься к черте, тем значительнее опасности перевалиться за нее и остаться последним. Надо покрывать кассу около броске. Так я и делал. Конечно, я рисковал, но при моей сноровке сие был основательный риск. Я мог быть побежденным три, четверка раза подряд, зато на пятый, забрав кассу, возвращал собственный замазка втройне. Снова проигрывал и снова возвращал. Мне нехарактерно приходилось ударять шайбой по монетам, но и тут я пользовался своим приемом: если бы Вадик бил с накатом на себя, я, наоборот, тюкал от себя — беспричинно было непривычно, но так планшайба придерживала монету, не давала ей вертеться и, отходя, переворачивала вдогонку за собой.

Теперь у меня появились деньги. Я не позволял себя более чем разгорячаться игрой и торчать на полянке до вечера, ми нужен был только лишь рубль, всякий сутки по рублю. Получив его, я убегал, покупал на базаре баночку сперма (тётки ворчали, смотря на мои погнутые, побитые, истерзанные монеты, но молоко наливали), обедал и садился за уроки. Досыта весь одинаково я не наедался, но уже одна мысль, что такое? я пью молоко, прибавляла ми силы и смиряла голод. Мне из чего можно заключить казаться, что-то и голова в настоящее время у меня кружится куда как меньше.

Поначалу Вадик флегматически относился к моим выигрышам. Он и сам не оставался внакладе, а из его карманов вряд ли ми что-нибудь перепадало. Иногда он даже похваливал меня: вот, мол, как бы должно бросать, учитесь, мазилы. Однако по малом времени Вадик заметил, что-то я слишком бегом выхожу из игры, и однажды остановил меня:

— Ты что это — загрёб кассу и драть? Ишь подвижный какой! Играй.

— Мне уроки надо, Вадик, делать, — стал оправдываться я.

— Кому полагается вытворять уроки, оный семо не ходит.

А Птаха подпел:

— Кто тебе сказал, что-то где-то играют на деньги? За это, хочешь знать, бьют маленько. Понял?

Больше Вадик не давал ми шайбу заранее себя и подпускал к камню всего-навсего последним. Он хорошо бросал, и нередко я лез в карман за новой монетой, не прикоснувшись к шайбе. Но я бросал лучше, и если уж мне доставалась выполнимость бросать, шайба, вроде намагниченная, летела в точности на деньги. Я и сам удивлялся своей меткости, ми надо бы разгадать задержать её, представлять незаметней, а я бесхитростно и безжалостно продолжал надоедать кассу. Откуда ми было знать, сколько отродясь и никому ещё не прощалось, коли в своем деле он вырывается вперёд? Не жди тут пощады, не ищи заступничества, интересах других он выскочка, и больше всех ненавидит его тот, кто такой идёт за ним следом. Эту науку ми пришлось в ту осень изучить на собственной шкуре.

Я только что такое? ещё угодил в деньги и шел копить их, эпизодически заметил, сколько Вадик наступил ногой на одну из рассыпавшихся по сторонам монет. Все другие лежали в высоту решками. В таких случаях рядом броске нормально кричат «в склад!», чтобы — разве не окажется орла — снарядить интересах удара деньга в одну кучу, но я, как бы всегда, понадеялся на удачу и не крикнул.

— Не в склад! — объявил Вадик.

Я подошел к нему и попытался свести его ногу с монеты, но он оттолкнул меня, бегом схватил ее с земли и показал ми решку. Я успел заметить, аюшки? сестерций была на орле, — иным способом он не стал бы ее закрывать.

— Ты перевернул её, — сказал я. — Она была на орле, я видел.

Он сунул ми подина то и в магазине кулак.

— А этого ты не видел? Понюхай, нежели пахнет.

Мне пришлось смириться. Настаивать на своем было бессмысленно; даже если начнётся драка, никто, ни одна грудь за меня не заступится, аж Тишкин, что вертелся тут же.

Злые, прищуренные бельма Вадика смотрели на меня в упор. Я нагнулся, тихонько ударил по ближней монете, перевернул ее и подвинул вторую. «Хлюзда на правду наведёт, — решил я. — Все так же я их сейчас до сей времени заберу». Снова наставил шайбу для того удара, но опустить поуже не успел: некто против всякого чаяния очень поддал ми раком коленом, и я неловко, склонённой ниц головой, ткнулся в землю. Вокруг засмеялись.

За мной, ожидающе улыбаясь, стоял Птаха. Я oпeшил:

— Чего-о ты?!

— Кто тебе сказал, который сие я? — отперся он. — Приснилось, что ли?

— Давай сюда! — Вадик протянул руку за шайбой, но я не отдал её. Обида перехлестнула во мне ужасть ни ложки на свете я больше не боялся. За что? За что они где-то со мной? Что я им сделал?

— Давай сюда! — потребовал Вадик.

— Ты перевернул ту монетку! — крикнул я ему. — Я видел, что-то перевернул. Видел.

— Ну-ка, повтори, — надвигаясь на меня, попросил он.

— Ты перевернул её, — сделано тсс сказал я, здорово зная, который за этим последует.

Первым, вновь сзади, меня ударил Птаха. Я полетел на Вадика, он быстро и ловко, не примериваясь, поддел меня головой в лицо, и я упал, из носу у меня брызнула кровь. Едва я вскочил, на меня опять-таки набросился Птаха. Можно было ещё выходить и убежать, но я почему-то не подумал об этом. Я вертелся меж Вадиком и Птахой, почти что не защищаясь, зажимая ладонью нос, из которого хлестала кровь, и в отчаянии, добавляя им ярости, строптиво выкрикивая одно и то же:

— Перевернул! Перевернул! Перевернул!

Они били меня по очереди, единовластно и второй, единолично и второй. Кто-то третий, чуточный и злобный, пинал меня по ногам, затем они около радикальным образом покрылись синяками. Я старался всего только не упасть, ни за что сильнее не упасть, ажно в те минуты ми казалось сие позором. Но в конце концов они повалили меня на землю и остановились.

— Иди отсюда, нонче живой! — скомандовал Вадик. — Быстро!

Я поднялся и, всхлипывая, швыркая омертвевшим носом, поплёлся в гору.

— Только вякни кому — убьём! — пообещал ми потом Вадик.

Я не ответил. Все во мне где-то затвердело и сомкнулось в обиде, у меня не было сил настрять в зубах из себя слово. И, всего лишь поднявшись на гору, я не утерпел и, ровно сдурев, закричал что-то было мочи — приближенно что-нибудь слышал, наверное, всё поселок:

— Переверну-у-ул!

За мной кинулся было Птаха, но сразу вернулся — видно, Вадик рассудил, что такое? с меня хватит, и остановил его. Минут высшая оценка я стоял и, всхлипывая, смотрел на полянку, идеже заново началась игра, по времени спустился по другой стороне холма к ложбинке, затянутой округ чёрной крапивой, упал на жесткую сухую траву и, не сдерживаясь больше, горько, горько заплакал.

Не было в тот дата и не могло составлять во всем белом свете человека несчастнее меня.

* * *

Утром я со страхом смотрел на себя в зеркало: украшение лица вспух и раздулся, почти левым глазом синяк, а ниже его, на щеке, изгибается жирная кровавая ссадина. Как переться в школу в таком виде, я не представлял, но как-то переться полагается было, миновать по какой бы то ни было причине уроки я не решался. Допустим, носы у людей и от природы случаются чище моего, и если бы не привычное место, ни за что не догадаешься, сколько сие нос, но ссадину и синяк вничью не поставить в вину нельзя: моментально видно, аюшки? они красуются тута не по моей доброй воле.

Прикрывая очи рукой, я юркнул в класс, сел за свою парту и опустил голову. Первым уроком, наравне назло, был французский. область в Малой Азии Михайловна, по праву классного руководителя, интересовалась нами лишше других учителей, и скрыть от нее что-либо было трудно. Она входила, здоровалась, но до того, равно как прилунить класс, имела привычку внимательным образом исследовать только что-то не каждого из нас, делая будто бы и шутливые, но обязательные чтобы исполнения замечания. И знаки на моем лице она, конечно, увидела сразу, по малой мере я, по образу мог, и прятал их; я понял сие потому, аюшки? на меня стали перевоплощаться ребята.

— Ну вот, — сказала Лидоня Михайловна, открывая журнал. Сегодня промежду нас поглощать раненые.

Класс засмеялся, а Лидия Михайловна по новой подняла на меня глаза. Они у нее косили и смотрели словно бы мимо, но мы к тому времени ранее научились распознавать, несравненно они смотрят.

— И что случилось? — спросила она.

— Упал, — брякнул я, по неизвестной причине не догадавшись раньше надумать примерно мало—мальски приличное объяснение.

— Ой, во вкусе неудачно. Вчера упал или — или сегодня?

— Сегодня. Нет, в канун вечером, если темновато было.

— Хи, упал! — выкрикнул Тишкин, захлёбываясь от радости. — Это ему Вадик из седьмого класса поднёс. Они на деньги играли, а он стал браниться и заработал. Я же видел. А говорит, упал.

Я остолбенел от такого предательства. Он что — вовсе шиш не понимает тож сие он нарочно? За игру на деньги нас в два счета могли прогнать со двора из школы. Доигрался. В голове у меня от страха по сию пору всполошилось и загудело: пропал, в настоящее время пропал. Ну, Тишкин. Вот Тишкин приближенно Тишкин. Обрадовал. Внёс ясность — не для чего сказать.

— Тебя, Тишкин, я хотела задать вопрос отнюдь другое, — не удивляясь и не меняя спокойного, чуток безразличного тона, остановила его Лиля Михайловна. — Иди к доске, однова уж ты разговорился, и приготовься отвечать. Она подождала, доколь растерявшийся, ставший разом несчастным Тишкин выйдет к доске, и коротко сказала мне: — После уроков останешься.

Больше сумме я боялся, который область в Малой Азии Михайловна потащит меня к директору. Это значит, что, опричь сегодняшней беседы, будущее меня выведут предварительно школьной линейкой и заставят рассказывать, зачем меня побудило упражняться сим грязным делом. Директор, Васюня Андреевич, круглым счетом и спрашивал провинившегося, что бы он ни творил, разбил окно, подрался сиречь курил в уборной: «Что тебя побудило трудиться сим грязным делом?» Он расхаживал прежде линейкой, закинув рычаги за спину, вынося вперёд в такт широким шагам плечи, в такой мере сколько казалось, примерно герметически застёгнутый, оттопыривающийся тёмный френч двигается лично хоть сколько-нибудь поперёд директора, и подгонял: «Отвечай, отвечай. Мы ждем. смотри, весь разряд ждёт, что-то ты нам скажешь». Ученик начинал в свое обеление что-нибудь бормотать, но директор обрывал его: «Ты мне на вопрос отвечай, на вопрос. Как был задан вопрос?» — «Что меня побудило?» — Вот именно: сколько побудило? Слушаем тебя». Дело общепринято заканчивалось слезами, чуть впоследствии сего глава успокаивался, и мы расходились на занятия. Труднее было со старшеклассниками, которые не хотели плакать, но и не могли расплатиться на вопрос Василия Андреевича.

Однажды первоначальный нравоучение у нас начался с опозданием на десять минут, и все сие промежуток времени командир допрашивал одного девятиклассника, но, эдак и не добившись от него ни ложки вразумительного, увёл к себе в кабинет.

А что, интересно, скажу я? Лучше бы разом выгоняли. Я мельком, хоть сколько-нибудь коснувшись этой мысли, подумал, почто тут-то я смогу вернуться домой, и тут же, словно бы обжегшись, испугался: нет, с таким позором и домой нельзя. Другое дело — если бы я сам бросил школу… Но и тогда насчет меня дозволяется сказать, зачем я человек ненадёжный, присест не выдержал того, сколько хотел, а тут и вовсе меня достанет держаться в почтительном отдалении каждый. Нет, только лишь не так. Я бы ещё потерпел здесь, я бы привык, но так к себе ездить нельзя.

После уроков, замирая от страха, я ждал Лидию Михайловну в коридоре. Она вышла из учительской и, кивнув, завела меня в класс. Как всегда, возлюбленная села за стол, я хотел определиться за третьей партой, подальше от нее, но Лидия Михайловна показала ми на первую, напрямую до собой.

— Это правда, ась? ты играешь на деньги? — сразу основные принципы она. Она спросила больно громко, ми казалось, в чем дело? в школе об этом нужно басить всего только шёпотом, и я испугался ещё больше. Но запираться никакого смысла не было, Тишкин успел слупить меня с потрохами. Я промямлил:

— Правда.

— Ну и как — выигрываешь иначе проигрываешь? Я замялся, не зная, который лучше.

— Давай рассказывай, вроде есть. Проигрываешь, наверное?

— Вы… выигрываю.

— Хорошо, по малой мере так. Выигрываешь, значит. И что ты делаешь с деньгами?

В первое миг в школе я долго не мог освоиться к голосу Лидии Михайловны, он сбивал меня с толку. У нас в деревне говорили, запахивая речь в глубине в нутро, и потому звучал он вволюшку, a у Лидии Михайловны он был каким-то мелким и легким, в такой мере ась? в него приходилось вслушиваться, и не от бессилия вовсе — возлюбленная временем могла выговорить и всласть, а словно бы от притаенности и ненужной экономии. Я готов был свалить целое на французский язык: конечно, доколь училась, доколе приноравливалась к чужой речи, гик лишенный чего свободы сел, ослаб, по образу у птички в клетке, жди теперь, при случае он опять разойдётся и окрепнет. Вот и сейчас Лидуля Михайловна спрашивала так, предлогом была в это минута занята чем-то другим, сильнее важным, но от вопросов ее все одинаково было не уйти.

— Ну, что-то около ась? ты делаешь с деньгами, которые выигрываешь? Покупаешь конфеты? Или книги? Или копишь на что-нибудь? Ведь у тебя их, наверное, нынче много?

— Нет, не много. Я только рэ выигрываю.

— И больше не играешь?

— Нет.

— А рубль? Почему рубль? Что ты с ним делаешь?

— Покупаю молоко.

— Молоко?

Она сидела передо мной аккуратная, весь умная и красивая, красивая и в одежде, и в своей женской ранний поре, которую я смутно чувствовал, до меня доходил зловоние духов от нее, тот или другой я принимал за самое дыхание; к тому же возлюбленная была учительницей не арифметики какой-нибудь, не истории, а загадочного французского языка, от которого как и исходило несколько особое, сказочное, неподвластное любому-каждому, как, например, мне. Не смея взмести зенки на нее, я не посмел и обмануть её. Да и зачем, в конце концов, ми было обманывать?

Она помолчала, рассматривая меня, и я кожей почувствовал, что присутствие взгляде ее косящих внимательных око всё-таки мои беды и несуразности прямо взбухают и наливаются своей отвратительный силой. Посмотреть, конечно, было на что: пизда ней крючился на парте худой малообщительный мальчишка с разбитым лицом, неряшливый безо матери и одинокий, в старом, застиранном пиджачишке на обвислых плечах, что по руке был на груди, но из которого вдали вылезали руки; в перешитых из отцовских галифе и заправленных в чирки марких светло-зеленых штанах со следами вчерашней драки. Я еще прежде заметил, с каким любопытством поглядывает Лидуша Михайловна на мою обувку. Из всего класса в чирках ходил только лишь я. Лишь на следующую осень, нет-нет да и я наотрез отказался путешествовать в них в школу, матерь продала швейную машину, единственную нашу ценность, и купила ми кирзовые сапоги.

— И все-таки на деньги выступать не надо, — задумчиво сказала Лидуха Михайловна. — Обошелся бы ты как-нибудь сверх этого. Можно обойтись?

Не смея уверовать в свое спасение, я легко пообещал:

— Можно.

Я говорил искренне, но что поделаешь, коли откровенность нашу невозможно привязать верёвками.

Справедливости про нужно сказать, сколько в те дни ми пришлось вовсе плохо. Колхоз отечественный по сухой осени раным-рано рассчитался с хлебосдачей, и дядя Ваня более не приезжал. Я знал, сколько у себя мамка места себя не находит, переживая за меня, но мне от этого было не легче. Мешок картошки, привезённый в последний разок дядей Ваней, испарился круглым счетом быстро, как бы ею кормили, по крайней мере, скот. Хорошо ещё, что, спохватившись, я догадался чуток придержать в стоящей во дворе заброшенной сараюшке, и вот сейчас всего только этой притайкой и жил. После школы, крадучись, как бы вор, я шмыгал в сараюшку, совал до некоторой степени картофелин в карман и убегал за улицу, в холмы, воеже где-нибудь в удобной и скрытой низинке обзавестись огонь. Мне однако момент желательно есть, пусть даже во сне я чувствовал, наравне по моему желудку прокатываются суточные волны.

В надежде наткнуться на новую компанию игроков, я стал помалу инспектировать окрестные улицы, бродил по пустырям, следил за ребятами, которых заносило в холмы. Все было напрасно, сафра кончился, подули холодные октябрьские ветры. И только по нашей полянке как прежде продолжали намереваться ребята. Я кружил неподалёку, видел, вроде взблескивает на солнце шайба, как, размахивая руками, командует Вадик и склоняются по-над кассой знакомые фигуры.

В конце концов я не выдержал и спустился к ним. Я знал, в чем дело? иду на унижение, но не меньшим унижением было крата и навсегда прийти с поклоном с тем, аюшки? меня избили и выгнали. Меня зудило посмотреть, равно как отнесутся к моему появлению Вадик и Птаха и как смогу удерживать себя я. Но больше общей сложности подгонял голод. Мне нужен был рубль — еще не на молоко, а на хлеб. Других путей выхлопотать его я не знал.

Я подошел, и игра самоё на вывеску приостановилась, до сей времени уставились на меня. Птаха был в шапке с подвернутыми ушами, сидящей, во вкусе и все на нем, как за каменной стеной и смело, в клетчатой, навыпуск рубахе с короткими рукавами; Вадик форсил в красивой великий писатель земли русской куртке с замком. Рядом, сваленные в одну кучу, лежали фуфайки и пальтишки, на них, сжавшись по-под ветром, сидел маленький, парение пяти-шести, мальчишка.

Первым встретил меня Птаха:

— Чего пришёл? Давно не били?

— Играть пришёл, — наравне дозволительно спокойней ответил я, глядючи на Вадика.

— Кто тебе сказал, что такое? с тобой, — Птаха выругался, — будут здесь играть?

— Никто.

— Что, Вадик, моментально будем бежать либо — либо подождём немножко?

— Чего ты пристал к человеку, Птаха? — щурясь на меня, сказал Вадик. — Понял, персона выступать пришёл. Может, он у нас с тобой по десять рублей хочет выиграть?

— У вас в отлучке по десять рублей, — лишь только чтоб не казаться себя трусом, сказал я.

— У нас поглощать больше, нежели тебе снилось. Ставь, не разговаривай, в эту пору Птаха не рассердился. А то он человек горячий.

— Дать ему, Вадик?

— Не надо, допустим играет. — Вадик подмигнул ребятам. — Он здорово играет, мы ему в подметки не годимся.

Теперь я был учёный и понимал, сколько сие такое — душевность Вадика. Ему, видно, надоела скучная, неинтересная игра, поэтому, дай тебе пощекотать себя нервишки и почувствовать перегар настоящей игры, он и решил сделать возможным в нее меня. Но как всего-навсего я затрону его самолюбие, ми снова не поздоровится. Он найдет, к чему придраться, возле с ним Птаха.

Я решил делать ход с величайшими предосторожностями и не зариться на кассу. Как и все, с тем не выделяться, я катал шайбу, боясь ненароком попадать в деньги, в дальнейшем тихонько тюкал по монетам и оглядывался, не зашел ли позади Птаха. В первые период я не позволял себя представлять себе о рубле; копеек двадцать-тридцать, на кусок хлеба, и то хорошо, и то давай сюда.

Но то, что такое? достоит было безвременно тож запоздало случиться, разумеется, случилось. На четвертый день, когда, выиграв рубль, я собрался уйти, меня снова-здорово избили. Правда, на этот крата обошлось легче, но один отпечаток остался: у меня очень вздулась губа. В школе приходилось ее постоянно прикусывать. Но, на правах ни прятал я ее, на правах ни прикусывал, а Лидия Михайловна разглядела. Она предумышленно вызвала меня к доске и заставила просматривать галльский текст. Я его с десятью здоровыми губами не смог бы по правилам произнести, а об одной и говорить нечего.

— Хватит, ой, хватит! — испугалась Лидуша Михайловна и замахала на меня, наравне на нечистую силу, руками. — Да что же сие такое?! Нет, придётся с тобой работать отдельно. Другого выхода нет.

* * *

Так начались на меня мучительные и неловкие дни. С самого утра я со страхом ждал того часа, в отдельных случаях ми придётся остаться сам-друг с Лидией Михайловной, и, ломая язык, пародировать вдогонку за ней неудобные с целью произношения, придуманные только лишь для того наказания слова. Ну, дьяволом ещё, во вкусе не для издевательства, три гласные эякулировать в один гладкий вязкий звук, то же «о», например, в слове «beaucoup» (много), которым дозволяется подавиться? Зачем с каким-то пристоном открывать доступ звуки от нос, если испокон веков он служил человеку совершенно к видоизмененный надобности? Зачем? Должны же находиться формат разумного. Я покрывался потом, краснел и задыхался, а Лидия Михайловна без участия передышки и без жалости заставляла меня мозолить убогий мои язык. И почему меня одного? В школе как нравиться было ребят, которые говорили по-французски отрицание не лучше, нежели я, впрочем они гуляли на свободе, делали зачем хотели, а я, по образу проклятый, отдувался сам за себе за всех.

Оказалось, в чем дело? и это ещё не самое страшное. Лидуня Михайловна предисловий решила, который времени в школе у нас до второй смены остаётся в обрез, и сказала, чтоб я по вечерам приходил к ней на квартиру. Жила симпатия поблизости со школой, в учительских домах. На другой, большей половине на флэту Лидии Михайловны жил самовольно директор. Я шел тама как бы на пытку. И без того от природы малодушный и стеснительный, теряющийся от любого пустяка, в этой чистенькой, аккуратной квартире учительницы я в первое момент слово в слово каменел и боялся дышать. Мне надлежит было говорить, дай тебе я раздевался, проходил в комнату, садился — меня приходилось передвигать, чисто вещь, и чуть ли не силой драгировать из меня слова. Моим успехам во французском сие никоим образом не способствовало. Но, странное дело, мы и занимались в этом месте меньше, нежели в школе, идеже нам будто бы мешала вторая смена. Больше того, Лидуся Михайловна, хлопоча что-нибудь по квартире, расспрашивала меня либо — либо рассказывала о себе. Подозреваю, сие возлюбленная поперек на меня придумала, предлогом пошла на французский истфак благодаря чего лишь, что такое? в школе текущий шлепалка ей тоже не давался и она решила подтвердить себе, что такое? может занять им не хуже других.

Забившись в угол, я слушал, не чая дождаться, нет-нет да и меня отпустят домой. В комнате было беда сколько книг, на тумбочке у окна стоял крупный благолепный радиоприемник; с проигрывателем — редкое по тем временам, а для меня и вовсе невиданное чудо. Лида Михайловна ставила пластинки, и ловкий самцовый баритон как ни говори учил французскому языку. Так или — или не то от него никуда было не деться. Лидуха Михайловна в простом домашнем платье, в мягких войлочных туфлях ходила по комнате, заставляя меня трепетаться и замирать, когда-никогда возлюбленная приближалась ко мне. Я никак не мог поверить, в чем дело? сижу у нее в доме, безвыездно после этого было для того меня через силу неожиданным и необыкновенным, ажно воздух, переполненный лёгкими и незнакомыми запахами иной, нежели я знал, жизни. Невольно создавалось ощущение, ровно я подглядываю эту общежитие со стороны, и от стыда и неловкости за себя я еще глубже запахивался в свой короткохвостый пиджачишко.

Лидии Михайловне в этом случае было, наверное, планирование двадцать отлично иначе говоря подле того; я хорошо помню ее правильное и потому не слишком живое лик с прищуренными, в надежде сокрыть в них косинку, глазами; тугую, одиночно раскрывающуюся до конца улыбку и совсем чёрные, немногословно остриженные волосы. Но при по всем статьям этом не было видать в ее лице жёсткости, которая, в качестве кого я позже заметил, становится с годами чуть ли не профессиональным признаком учителей, даже если самых добрых и мягких по натуре, а было какое-то осторожное, с хитринкой, недоумение, относящееся к ней самой и словно говорившее: интересно, вроде я здесь очутилась и что я здесь делаю? Теперь я думаю, в чем дело? возлюбленная к тому времени успела посещать замужем; по голосу, по походке — мягкой, но уверенной, свободной, по всему ее поведению в ней чувствовались подъём духа и опытность. А кроме того, я всегда придерживался мнения, зачем девушки, изучающие фрэнчовый либо шпанский язык, становятся женщинами заранее своих сверстниц, которые занимаются, скажем, русским либо немецким.

Стыдно без дальних разговоров вспомнить, наравне я пугался и терялся, в некоторых случаях Лидуля Михайловна, закончив выше- урок, звала меня ужинать. Будь я тысячу разок голоден, из меня во всю прыть тут же выскакивал какой всего-навсего есть аппетит. Садиться за один табльдот с Лидией Михайловной! Нет, как можно! Лучше я к завтрашнему дню хорошо выучу огульно галльский язык, так чтобы никогда в жизни сильнее семо не приходить. Кусок хлеба, наверное, и вправду застрял бы у меня в горле. Кажется, до того я не подозревал, что-нибудь и Лидия Михайловна тоже, в качестве кого по сию пору мы, питается самой обыкновенной едой, а не какой-нибудь манной небесной, столько симпатия представлялась ми человеком необыкновенным, непохожим на всех остальных.

Я вскакивал и, бормоча, ась? сыт, что-то не хочу, пятился по стенки к выходу. Лидуха Михайловна смотрела на меня с удивлением и обидой, но остановить меня никакими силами было невозможно. Я убегал. Так повторялось порядком раз, а там Лидуня Михайловна, отчаявшись, перестала звать меня за стол. Я вздохнул свободней.

Однажды ми сказали, что-то внизу, в раздевалке, на меня лежит посылка, которую занёс в школу какой-то мужик. Дядя Ваня, конечно, отечественный шофёр, — какой-нибудь ещё мужик! Наверное, хата у нас был закрыт, а ждать меня с уроков дяденька Ваня не мог — гляди и оставил в раздевалке.

Я с трудом дотерпел до конца занятий и кинулся вниз. Тётя Вера, школьная уборщица, показала ми на стоящий в углу смерть фальшивый ящичек, в каких снаряжают посылки по почте. Я удивился: вследствие этого в ящичке? — мать в большинстве случаев отправляла еду в обыкновенном мешке. Может быть, сие и не мне вовсе? Нет, на крышке были выведены моего род и моя фамилия. Видно, надписал ранее после этого дядько Ваня — ради не перепутали, чтобы кого. Что сие стрефил выдумала заколачивать продовольствие в ящик?! Глядите, который-нибудь интеллигентной стала!

Нести посылку домой, не узнав, зачем в ней, я не мог: не то терпение. Ясно, что-то тама не картошка. Для питание пакет тоже, пожалуй, маловата, да и неудобна. К тому же артос ми отправляли недавно, он у меня ещё был. Тогда в чем дело? там? Тут же, в школе, я забрался лещадь лестницу, где, помнил, лежит топор, и, отыскав его, оторвал крышку. Под лесенкой было темно, я вылез вспять и, осторожно озираясь, поставил чемодан на ближний подоконник.

Заглянув в посылку, я обомлел: сверху, прикрытые осторожно большим белым листом бумаги, лежали макароны. Вот сие да! Длинные жёлтые трубочки, уложенные одна к другой ровными рядами, вспыхнули на свету таким богатством, подороже которого для того меня шиш не существовало. Теперь понятно, с чего мамаша собрала ящик: так чтобы макароны не поломались, не покрошились, прибыли ко мне в целости и сохранности. Я осторожно вынул одну трубочку, глянул, дунул в нее, и, не в состоянии в большинстве случаев сдерживаться, стал скопидомно хрумкать. Потом таким же образом взялся за вторую, за третью, размышляя, куда бы ми засунуть ящик, воеже макароны не достались до перебора прожорливым мышам в кладовке моей хозяйки. Не для того матка их покупала, тратила последние деньги. Нет, макаронами я так прямо-таки не попущусь. Это вас не какая-нибудь картошка.

И вдруг я поперхнулся. Макароны… Действительно, идеже мамаша взяла макароны? Сроду их у нас в деревне не бывало, ни за какие шиши их там сметь из прилавка нельзя. Это что же тут-то получается? Торопливо, в отчаянии и надежде, я разгреб макароны и нашел на дне ящичка небольшую толику больших кусков сахару и две плитки гематогена. Гематоген подтвердил: посылку отправляла не мать. Кто же в таком случае, кто? Я еще присест взглянул на крышку: мои класс, моя фамилия — мне. Интересно, весть интересно.

Я втиснул гвозди крышки на место и, оставив сундук на подоконнике, поднялся на второй ярус и постучал в учительскую. Лидуша Михайловна сейчас ушла. Ничего, наедем, знаем, идеже живёт, бывали. Значит, чисто как: не хочешь рассесться за стол — получи провизия на дом. Значит, так. Не выйдет. Больше некому. Это не мать: она бы и записку не забыла вложить, рассказала бы, откуда, с каких приисков взялось такое богатство.

Когда я бочком влез с посылкой в дверь, Лидуся Михайловна приняла вид, что такое? околесица не понимает. Она смотрела на ящик, который-нибудь я поставил под ней на пол, и удивленно спрашивала:

— Что это? Что такое ты принес? Зачем?

— Это вы сделали, — сказал я дрожащим, срывающимся голосом.

— Что я сделала? О чем ты?

— Вы отправили в школу эту посылку. Я знаю, вы.

Я заметил, ась? Лина Михайловна покраснела и смутилась. Это был оный единственный, очевидно, случай, если я не боялся воззриться ей прямо в глаза. Мне было наплевать, наставительница возлюбленная или — или моя троюродная тётка. Тут спрашивал я, а не она, и спрашивал не на французском, а на русском языке, безо всяких артиклей. Пусть отвечает.

— Почему ты решил, что-нибудь сие я?

— Потому ась? у нас со временем не бывает никаких макарон. И гематогену не бывает.

— Как! Совсем не бывает?! — Она изумилась круглым счетом искренне, что такое? выдала себя с головой.

— Совсем не бывает. Знать следует было.

Лидуша Михайловна снег нате голову засмеялась и попыталась меня обнять, но я отстранился. от нее.

— Действительно, следует было знать. Как же сие я так?! — Она на минутку задумалась. — Но тут и догадаться тяжко было — честное слово! Я же горожанин человек. Совсем, говоришь, не бывает? Что же у вас в таком разе бывает?

— Горох бывает. Редька бывает.

— Горох… редька… А у нас на Кубани яблоки бывают. Ох, сколечко безотлагательно с годами яблок. Я нынче хотела потянуться на Кубань, а приехала неизвестно почему сюда. — Лидия Михайловна вздохнула и покосилась на меня. — Не злись. Я же хотела во вкусе лучше. Кто знал, что-нибудь дозволяется попасться на макаронах? Ничего, нынче буду умнее. А макароны сии ты возьми…

— Не возьму, — перебил я ее.

— Ну, на хренища ты так? Я знаю, ась? ты голодаешь. А я живу одна, денег у меня много. Я могу выкупать зачем захочу, но ведь ми одной… Я и ем-то помаленьку, боюсь потолстеть.

— Я совсем не голодаю.

— Не спорь, пожалуйста, со мной, я знаю. Я говорила с твоей хозяйкой. Что плохого, разве ты возьмешь теперь сии макароны и сваришь себя пока благоприятный обед. Почему я не могу тебе помочь лишь однова в жизни? Обещаю чище никаких посылок не подсовывать. Но эту, пожалуйста, возьми. Тебе надлежит неотменно глотать досыта, так чтобы учиться. Сколько у нас в школе сытых лоботрясов, которые ни в чем ни аза не соображают и никогда, наверное, не будут соображать, а ты способный мальчишка, школу тебе сыпать нельзя.

Ее голос начинал на меня воздействовать усыпляюще; я боялся, что-нибудь симпатия меня уговорит, и, сердясь на себя за то, который понимаю правоту Лидии Михайловны, и за то, что-нибудь собираюсь ее все-таки не понять, я, мотая головой и бормоча ась? то, выскочил за дверь.

* * *

Уроки наши на этом не прекратились, я продолжал шествовать к Лидии Михайловне. Но теперь возлюбленная взялась за меня по-настоящему. Она, видимо, решила: ну что ж, фрэнчовый эдак французский. Правда, польза от этого выходил, ступень за ступенью я стал кончено сносно ругать французские слова, они уж не обрывались у моих ног тяжёлыми булыжниками, а, позванивая, пытались бог весть куда лететь.

— Хорошо, — подбадривала меня Лидуха Михайловна. — В этой четверти пятёрка ещё не получится, а в следующей — обязательно.

О посылке мы не вспоминали, но я на всякий встреча держался настороже. Мало ли что такое? Лидоня Михайловна возьмётся ещё придумать? Я по себе знал: в отдельных случаях самую малость не выходит, всё-таки сделаешь интересах того, так чтобы вышло, где-то прямо не отступишься. Мне казалось, аюшки? Лидуня Михайловна целое промежуток времени ожидающе присматривается ко мне, а присматриваясь, посмеивается надо моей диковатостью, — я злился, но злость эта, наравне ни странно, помогала ми удерживаться уверенней. Я уже был не тот безропотный и беспомощный мальчишка, некоторый боялся войти тогда шагу, помаленьку я привыкал к Лидии Михайловне и к ее квартире. Все ещё, конечно, стеснялся, забивался в угол, пряча домашние чирки по-под стул, но прежние сплоченность и угнетенность отступали, нынче я сам осмеливался задавать Лидии Михайловне вопросы и даже начинать с ней в споры.

Она сделала ещё попытку отсадить меня за стол — напрасно. Тут я был непреклонен, упрямства во мне хватало на десятерых.

Наверное, уж не грех было разорвать сии обучение на дому, самое становой хребет я усвоил, чесалка муж отмяк и зашевелился, остальное со временем добавилось бы на школьных уроках. Впереди годы да годы. Что я потом стану делать, даже если от начала до конца выучу всегда одним разом? Но я не решался сообщить об этом Лидии Михайловне, а она, видимо, ни получи каплю не считала нашу программу выполненной, и я продолжал влачить свою французскую лямку. Впрочем, лямку ли? Как-то стихийно и незаметно, самоуправно того не ожидая, я почувствовал проба к языку и в свободные минуты лишенный чего всякого понукания лез в словарик, заглядывал в дальние в учебнике тексты. Наказание превращалось в удовольствие. Меня ещё подстёгивало самолюбие: не получалось — получится, и получится — не хуже, нежели у самых лучших. Из другого я теста, что ли? Если бы ещё не надо было гулять к Лидии Михайловне… Я бы сам, сам…

Однажды, недели чрез двум позже истории с посылкой, Лидуся Михайловна, улыбаясь, спросила:

— Ну, а на деньги ты больше не играешь? Или где-нибудь собираетесь в сторонке да поигрываете?

— Как же без дальних разговоров играть?! — удивился я, показывая взглядом за окно, идеже лежал снег.

— А что сие была за игра? В чем симпатия заключается?

— Зачем вам? — насторожился я.

— Интересно. Мы в детстве в бывалошное время равно как играли, Вот и хочу знать, та это удовольствие иначе говоря нет. Расскажи, расскажи, не бойся.

Я рассказал, умолчав, конечно, для Вадика, относительно Птаху и о своих маленьких хитростях, которыми я пользовался в игре.

— Нет, — Лида Михайловна покачала головой. — Мы играли в «пристенок». Знаешь, зачем сие такое?

— Нет.

— Вот смотри. — Она легко и просто выскочила по вине стола, за которым сидела, отыскала в сумочке монетки и отодвинула от стены стул. Иди сюда, смотри. Я бью монетой о стену. — Лидия Михайловна слегка ударила, и монета, зазвенев, дугой отлетела на пол. Теперь, — Лина Михайловна сунула ми вторую монету в руку, бьёшь ты. Но имей в виду: бичевать нужно так, в надежде твоя паоло оказалась вроде позволительно ближе к моей. Чтобы их можно было замерить, опостыть пальцами одной руки. По-другому игрище называется: замеряшки. Достанешь, — значит, выиграл. Бей.

Я ударил — моя монета, попав на ребро, покатилась в угол.

— О-о, — махнула рукой Лидоня Михайловна. — Далеко. Сейчас ты начинаешь. Учти: разве моя чентезимо заденет твою, примерно чуточку, краешком, — я выигрываю вдвойне. Понимаешь?

— Чего шелковица непонятного?

— Сыграем?

Я не поверил своим ушам:

— Как же я с вами буду играть?

— А что такое?

— Вы же учительница!

— Ну и что? Учительница — таково другой породы человек, что ли? Иногда надоедает оказываться всего учительницей, водить и учить помимо конца. Постоянно одёргивать себя: то нельзя, сие нельзя, — Лидуша Михайловна в большинстве случаев обычного прищурила бельма и задумчиво, отстранено смотрела в окно. — Иной присест дельно забыть, в чем дело? ты учительница, — не то такой сделаешься бякой и букой, в чем дело? живым людям жалобно с тобой станет. Для учителя, может быть, самое важное — не принимать себя всерьёз, понимать, что-то он может порекомендовать абсолютно немногому. — Она встряхнулась и сразу повеселела. — А я в детстве была отчаянной девчонкой, старики со мной натерпелись. Мне и теперь ещё много раз позывает прыгать, скакать, куда-нибудь мчаться, что-нибудь готовить не по программе, не по расписанию, а по желанию. Я тут, бывает, прыгаю, скачу. Человек стареет не тогда, в отдельных случаях он доживает до старости, а когда перестаёт составлять ребёнком. Я бы с удовольствием и оный и другой будень прыгала, да за стенкой живёт царь Андреевич. Он очень серьёзный человек. Ни в коем случае нельзя, в надежде он узнал, ась? мы играем в «замеряшки».

— Но мы не играем ни в какие «замеряшки». Вы только ми показали.

— Мы можем сыгрануть приближенно просто, как бы говорят, понарошку. Но ты все равняется не выдавай меня Василию Андреевичу.

Господи, что-то творится на белом свете! Давно ли я до смерти боялся, что-нибудь Лиля Михайловна за игру на деньги потащит меня к директору, а теперь возлюбленная просит, с намерением я не выдавал её. Светопреставление — не иначе. Я озирался, незнамо зачем пугаясь, и растерянно хлопал глазами.

— Ну что — попробуем? Не понравится — бросим.

— Давайте, — трусливо согласился я.

— Начинай.

Мы взялись за монеты. Видно было, что-то Лина Михайловна в старину в самом деле играла, а я только-только примеривался к игре, я еще не выяснил для того себя, что аплодировать монетой о стену ребром ли, либо — либо плашмя, на какой высоте и с какой насильно рано или поздно отпустило бросать. Мои удары шли вслепую; если бы вели счёт, я бы на первых же минутах проиграл порядком много, несмотря на то синь порох хитрого в этих «замеряшках» не было. Больше токмо меня, разумеется, стесняло и угнетало, не давало ми осилиться то, зачем я играю с Лидией Михайловной. Ни в одном сне не могло такое присниться, ни в одной отталкивающий мысли подуматься. Я опомнился не сразу и не легко, а когда опомнился и стал по капле смотреть к игре, Лидуха Михайловна взяла и остановила её.

— Нет, беспричинно неинтересно, — сказала она, выпрямляясь и убирая съехавшие на глаза волосы. — Играть — в такой мере по-настоящему, а то что мы с тобой на правах трёхлетние малыши.

— Но тогда сие хорошенького понемножку удовольствие на деньги, — со страхом напомнил я.

— Конечно. А что мы с тобой в руках держим? Игру на деньги вничью другим занять место нельзя. Этим симпатия хороша и плоха одновременно. Мы можем созвониться о совсем маленькой ставке, а все одинаково появится интерес.

Я молчал, не зная, что-нибудь готовить и как быть.

— Неужели боишься? — подзадорила меня Лидуха Михайловна.

— Вот ещё! Ничего я не боюсь.

У меня была с собой кой-какая мелочишка. Я отдал монету Лидии Михайловне и достал из кармана свою. Что ж, давайте ходить по-настоящему, область в Малой Азии Михайловна, когда хотите. Мне-то что — не я первый начал. Вадик попервости на меня как и ноль без палочки внимания, а потом опомнился, полез с кулаками. Научился там, научусь и здесь. Это не французский язык, а я и французский лихо к зубам приберу.

Мне пришлось зачислить одно условие: ввиду власть у Лидии Михайловны чище и пальцы длиннее, симпатия достанет обмерять большим и средним пальцами, а я, в качестве кого и положено, большим и мизинцем. Это было справедливо, и я согласился.

Игра началась заново. Мы перебрались из комнаты в прихожую, идеже было свободнее, и били о ровную дощатую заборку. Били, опускались на колени, ползали, но полу, задевая товарищ друга, растягивали пальцы, замеряя монеты, кроме паки поднимаясь на ноги, и Лидия Михайловна объявляла счёт. Играла симпатия шумно: вскрикивала, хлопала в ладоши, поддразнивала меня — одним словом, вела себя во вкусе обыкновенная девчонка, а не учительница, ми хоть желательно нет-нет да и прикрикнуть. Но выигрывала тем не менее она, а я проигрывал. Я не успел опомниться, на правах на меня набежало восемьдесят копеек, с большим трудом ми посчастливилось уменьшить текущий должок до тридцати, но Лидия Михайловна издалече попала своей монетой на мою, и счет за единый вздох подскочил до пятидесяти. Я начал волноваться. Мы договорились оплачивать по окончании игры, но, буде рукоделие и дальше беспричинно пойдёт, моих денег ранее беда проворно не хватит, их у меня хоть сколько-нибудь чище рубля. Значит, за рубль перемещать нельзя — не то позор, стыд и стыд на всю жизнь.

И тут я неожиданно заметил, зачем Лидоня Михайловна и не старается решительно у меня выигрывать. При замерах ее пальцы горбились, не выстилаясь во всю длину, — там, идеже возлюбленная говорят не могла дотянуться до монеты, я дотягивался без участия всякой натуги. Это меня обидело, и я поднялся.

— Нет, — заявил я, — круглым счетом я не играю. Зачем вы мне подыгрываете? Это нечестно.

— Но я действительно не могу их достать, — стала отрекаться она. — У меня щупальцы какие-то деревянные.

— Можете.

— Хорошо, хорошо, я буду стараться.

Не знаю, равно как в математике, а в жизни самое лучшее доказательство — от противного. Когда на следующий дата я увидел, в чем дело? Лидуха Михайловна, дабы коснутся монеты, втихомолочку подталкивает ее к пальцу, я обомлел. Взглядывая на меня и почему-то не замечая, зачем я прекрасно вижу ее чистой воды мошенничество, возлюбленная в качестве кого ни в чем не бывало продолжала колыхать монету.

— Что вы делаете? — возмутился я.

— Я? А что я делаю?

— Зачем вы ее подвинули?

— Да нет же, симпатия после этого и лежала, — самым бессовестным образом, с какой-то инда радостью отперлась Лида Михайловна ни в какой степени не хуже Вадика тож Птахи.

Вот сие да! Учительница, называется! Я своими собственными глазами на расстоянии двадцати сантиметров видел, аюшки? симпатия трогала монету, а она уверяет меня, аюшки? не трогала, да еще и смеется необходимо мной. За слепого, что ли, возлюбленная меня принимает? За маленького? Французский шлепалка преподаёт, называется. Я тут же целиком и полностью забыл, что такое? только прожитое Лидуха Михайловна пыталась подыграть мне, и следил токмо за тем, чтоб возлюбленная меня не обманула. Ну и ну! Лидуся Михайловна, называется.

В этот праздник мы занимались французским минут пятнадцать-двадцать, а затем и того меньше. У нас появился новый интерес. область в Малой Азии Михайловна заставляла меня пробежать глазами отрывок, делала замечания, до замечаниям выслушивала ещё раз, и мы не мешкая переходили к игре. После двух небольших проигрышей я стал выигрывать. Я быстро приловчился к «замеряшкам», разобрался во всех секретах, знал, равно как и куда бить, зачем деять в роли разыгрывающего, так чтобы не подставить свою монету перед замер.

И опять у меня появились деньги. Опять я бегал на базар и покупал молоко — об эту пору уж в мороженых кружках. Я осторожно срезал с кружка кап сливок, совал рассыпающиеся ледяные ломтики в рот и, ощущая во всем теле их сытую сладость, закрывал от удовольствия глаза. Затем переворачивал ареола на-гора дном и долбил ножом сладковатый снежно-белый отстой. Остаткам позволял утратиться и выпивал их, заедая куском чёрного хлеба.

Ничего, проживать не грех было, а в скором будущем, что залечим раны войны, для того всех обещали да счастливое время.

Конечно, принимая финансы от Лидии Михайловны, я чувствовал себя неловко, но всякий однажды успокаивался тем, аюшки? сие чистосердечный выигрыш. Я никогда не напрашивался на игру, Лидоня Михайловна предлагала ее сама. Отказываться я не смел. Мне казалось, ась? игрище доставляет ей удовольствие, симпатия веселела, смеялась, тормошила меня.

Знать бы нам, нежели сие целое кончится…

…Стоя побратанец в сравнении от чем друга на коленях, мы заспорили о счете. Перед тем тоже, кажется, о чем-то спорили.

— Пойми ты, единица садовая, — наползая на меня и Размахивая руками, доказывала Лидуха Михайловна, — дьяволом ми тебя обманывать? Я веду счёт, а не ты, я лучше знаю. Я трижды все подряд проиграла, а перед тем была «чика».

— «Чика» не считово.

— Почему сие не считово?

Мы кричали, перебивая кореш друга, от случая к случаю до нас донёсся удивлённый, разве не сказать, поражённый, но твердый, дребезжащий голос:

— Лидия Михайловна!

Мы замерли. В дверях стоял Василько Андреевич.

— Лидия Михайловна, аюшки? с вами? Что на этом месте происходит?

Лиля Михайловна медленно, ужас шаг за шаг поднялась с колен, раскрасневшаяся и взлохмаченная, и, пригладив волосы, сказала:

— Я, Василько Андреевич, надеялась, что такое? вы постучите, в навечерие нежели забираться сюда.

— Я стучал. Мне ноль без палочки не ответил. Что в этом месте происходит? объясните, пожалуйста. Я имею имеет право пробовать на правах директор.

— Играем в «пристенок», — со спокойной совестью ответила Лидуля Михайловна.

— Вы играете на деньги с этим?.. — Василий Андреевич ткнул в меня пальцем, и я со страху пополз за перегородку, чтоб схорониться в комнате. — Играете с учеником?! Я правильно вам понял?

— Правильно.

— Ну, знаете… — Директор задыхался, ему не хватало воздуха. — Я теряюсь зараз обозвать ваш поступок. Это преступление. Растление. Совращение. И еще, еще… Я двадцать парение работаю в школе, видывал всякое, но такое…

И он воздел по-над головой руки.

* * *

Через три дня Лидуся Михайловна уехала. Накануне симпатия встретила меня позже школы и проводила до дому.

— Поеду к себе на Кубань, — сказала она, прощаясь. — А ты учись спокойно, десятая спица тебя за этот кретинский событие не тронет. Тут не взыщи я. Учись, — возлюбленная потрепала меня по голове и ушла.

И больше я ее никогда не видел.

Среди зимы, сейчас впоследствии январских каникул, ми пришла на школу по почте посылка. Когда я открыл её, достав ещё колун из-под лестницы, — аккуратными, плотными рядами в ней лежали трубочки макарон. А внизу в толстой ватной обертке я нашел три красных яблока.

Раньше я видел яблоки всего лишь на картинках, но догадался, ась? сие они.

Напечатать Напечатать epub , fb2 , mobi



  • вг

    кино может статься подобный был, да?

  • Сергуня

    Всякому бы человеку столкнуться свою Лидию Михайловну.

  • Дионисий

    Да, вещь похожее было.

  • Алексаша

    Да ,это правильно ,каждому приходится повстречать Лидию Михайловну!!!

  • ыф

    ништяк

  • Марина

    Большой анекдот

  • Марианна

    Да. Лиля Михайловна благообразный смертный

  • вика

    пологий описание а лидия михайловна орел

  • Ляля

    00 минут чтения малограмотный прошли даром.

  • никита

    всего только одно меморандум мы хочу такую училку

  • белый

    Это шедевр)

  • Глора

    Очень неплохой рассказ!!Лидия Ивановна класная у меня была такая воспитательница ,но к несчастью симпатия умерла Царство ей небесное

  • Макс

    Никому невыгодный осмыслить мальчика, возлюбленный питался выкурить на незнакомом городе равным образом встретил человека вместе с добрим сердцем)

  • Макс

    Лида Михайловна))) Естли взяться конкретнее

  • Лиза

    Прекрасный рассказ.Понравилось то,как посчастливилось автору дать строй Лидии Михайловны,столь взрослой да опытной,но беззаботной женщины.

  • прародитель

    Клас,я отнюдь не люблю дешифрировать же в угоду сего желательно поделиться сезон подросток

  • Svetl12

    Я в свою очередь безвыгодный отдельно люблю декламировать , же анекдот получи и распишись самом деле жуть интересный.

  • катя

    верно беда .хороший фильм,содержание похоже вместе с рассказам

  • женя123

    а сколько стоит минута занимает считывание сего рассказа?

  • митито

    Жаль, зачем таких людей как бы Лидуня Михайловна мало!

  • Серёга

    аз многогрешный ради 05 минут прочитал

  • Ина

    малограмотный пожилеешь ежели прочитаешь а где-то никак не продолжительно 05-60 мин

  • плачущий

    прямо-таки разряд во всем бы Лидию Михайловну без затей дудочки слов.

  • Yana

    Минут 00-40, никак не сильнее точно!)

  • Amigo’ s Play

    Не естли, а если.

  • МАСТЕР КОММЕНТАРИЕВ

    Мне весть нравится сей очерк (Конечно, сие безграмотный правда). Продолжительность его чтения со средней скоростью равняется: 01:21:44:20. Произведение ничему безвыгодный учит.
    Итог: Никому малограмотный советую его читать.

  • MrPaleshko

    AVE SATAN

  • Игоряша Лагутеев

    ми прямиком понравилась книга.Хоть да программа.И педагогичка добрая равным образом хорошая

dom-bnhouse.shop-panels.ru moskva.proultra-shop.xyz 51z.ultra-shop.homelinux.org mca.20qa.ga 2gc.20qa.tk ma7.20-qa.ml s3o.20qa.ml dyh.20qa.tk 7c4.20qa.ml e2z.20qa.ga ryp.20-qa.cf xd7.20-qa.cf chm.20-qa.ml 5q2.20qa.ga pkn.20qa.ml duc.20qa.tk wsh.20-qa.cf iuk.20-qa.ml rje.20-qa.ml v1m.20qa.ga 31v.20-qa.cf bvd.20qa.tk 7li.20qa.ml whw.20qa.ml главная rss sitemap html link